так получилось, что я пересмотрел фильм «Высоцкий. Спасибо, что живой». и наконец понял, что это такое. Это житийная икона. На таких в центре изображен просветленный, сияющий, огромный святой (без мимики, естественно), а вокруг - квадратики, квадратики, квадратики, в каждом из которых - какой-то эпизод его жизни.

Так вот, это титаническая сияющая фигура Высоцкого без мимики, а вокруг - пустые квадратики. Из них один - с эпизодом в Бухаре - заполнен. 

Высоцкий совершает два чуда только на протяжении этой картины: во-первых, воскресает, во-вторых, делает праведника из кагэбэшника за две минуты. (Третье, уже как бы дополнительное чудо - то, что Марина Влади в Париже чувствует, что с Володей плохо, моментально угадывает номер телефона и звонит в Узбекистан с отчаянным воплем). 

Мы можем только предполагать, сколько еще чудес на протяжении жизни совершил Владимир Семенович.  Никто из авторов не чувствует себя в силах заполнить остальные квадратики. Этот бы одолеть. 

(Еще интересно, что находясь в постели с Акиньшиной, Высоцкий не трогает ее, а смотрит вверх и молится. Акиньшина - вообще фигура некоей самоотверженной последовательницы, но никак не любовницы. Даже эпизод с попыткой изнасилования, как ни странно, на каком-то бессознательном уровне введен прежде всего для того, чтобы подчеркнуть ее абсолютную чистоту).

Пример житийной иконы (Серафим Саровский): 

Мне, к сожалению, жутко не понравилась фоменковская «Алиса в Зазеркалье». Вот черт его знает, в чем тут дело - но текст словно противится режиссеру, вырывается у него из рук и царапается, как дикая кошка. Этот текст не хочет, чтобы его превращали в спектакль. Успокоить кошку Иван Поповски не может.

Льюис Кэрролл был математиком, а сказки про Алису - это такая антиматематика, но неважно: и то, и другое может существовать только в двух местах, в мозгу и на бумаге. Не на сцене, не в фильмах. Это текст, Текст, и ему не требуются сценические спецэффекты, занавесочки и видеопроекции. И не требуются актеры, которые заведомо слабее своих реплик. 

Безумно скучный спектакль. Нежная и удивительная Вера Строкова (которую я очень полюбил после «Шапито») - идеальная, казалось бы, Алиса  - временами превращается в какую-то Валентину Сперантову или Марию Бабанову. Я не понимаю, почему она говорит как старушка, изображающая девочку в радиопередаче для пионеров. Впрочем, Веру - как и ее партнеров по «Шапито» - я всегда буду любить, даже если она всю жизнь будет разговаривать, как Сперантова. (Мне кажется, ей вообще кино показано в большей степени, чем сцена. Взгляд, выражение лица, поворот головы, шепот, робкое дыханье - театр никогда это не уловит в полной мере). 

Кажется, я не в духе. 

Потом доехал до Гоголевского бульвара и минут десять стоял, глядя в направлении храма Христа Спасителя, задрав голову в небо, представляя в небе стометрового Ленина.

наконец посмотрел «Шапито-шоу». Влюбился насмерть. Сейчас сижу и пересматриваю, пересматриваю.

Мы с Лобаном более-менее ровесники и выросли на одних и тех же фильмах - перестроечных «Ассе», «Курьере», «Городе Зеро». Никогда не думал, что найдется режиссер, который подхватит эту сгинувшую было волшебную интонацию и вытащит ее на совершенно новый виток спирали - уже свой собственный.

Четыре истории про молодых людей, чье сердце разбилось в городе Симеизе, столице радости. Что самое удивительное - все эти молодые люди на самом деле мальчики; уязвимые, беззащитные дети, которые попытались открыться другим - а  другие их шлепнули по носу. И тут Лобан находит изумительный баланс между болью и смехом, а ценнее этого, по-моему, в искусстве вообще ничего нет.